Юрий Зарецкий "Историки и автобиографии"

Юрий Зарецкий

Историки и автобиографии [1]

Автобиография – термин, впервые появившийся в европейских языках на рубеже XVIII-XIX вв. Самое простое определение его смысла – рассказ человека о себе и событиях своей жизни. Для историков автобиография – это вид исторического свидетельства, главной отличительной особенностью которого является субъективно-личностный характер.

Автобиография как исторический источник. Представление об автобиографии как историческом источнике начало складываться в середине ХIХ в. в связи с обсуждением более общего вопроса о том, насколько достоверно автобиография отображает действительность[2]. Защитники автобиографии указывали на ее уникальность, способность передать «дух времени» (Zeitgeist), на возможность с ее помощью проникнуть в глубины человеческой лично­сти. Одним из первых идея исконной правдивости автобиографии была провозглашена А. Шопенгауэром, позднее она получила последовательную разработку в «науках о духе» В. Дильтея. Большинство историков XIX в. однако оспаривали ценность автобиографии как источника сведений о прошлом, обращая внимание на ее субъекти­визм и неточности, порожденные несовершенством человеческой памяти. Л. Ранке видел в автобиографии в целом полезный тип исторического свидетельства, позволяющий понять личные связи людей, однако предупреждал, что историк не должен позволить автору увлечь себя субъективно-личной стороной рассказанной жизни.

Возвращение к обсуждению темы в 1960-е – 1970-е гг. было в значительной степени инициировано выходом книги Роя Пэскала «Замысел и правда в автобиографии»[3]. Вслед за Дильтеем, «правдивость» автобиографии Пэскал рассматривал как понятие, включающее помимо фактического и морального также психологическое измерение. Он подчеркивал, что автобиография – это не только реконструкция автором своего прошлого, но одновременно и его интерпретация, обусловлен­ная в конечном счете задачей самопознания. В ходе этой ин­терпретации, обнажая скрытые от других факты и связи, автор демонстрирует систему своих жизненных ценностей и идеальный образ собствен­ного Я. При таком взгляде на автобиографию, считал ученый, она способна раскрыть ту «единую правду жизни», которая видима лишь «изнутри» эпохи.

Новые подходы к осмыслению автобиографических свидетельств, появившиеся в последние десятилетия ХХ в., поставили под вопрос прежде очевидную дихотомию правды/вымысла, заключенных в этом виде исторического документа. В постмоденистской теории сам феномен автобиографии осмысливается принципиально по-иному: из исторического свидетельства о личности автора и его времени она превращается в один из «дискурсивных типов», а Я ее автора (autos) и рассказ о его жизни (bios) выступают исключительно как языковые конвенции. В постмоденистской трактовке акцент переносится на изучение особенностей автобиографического дискурса (grapho) или смещается в сторону изучения восприятия текста читателем. Понятиям же «правдивости» или «исторической достоверности» автобиографического свидетельства в традиционном его понимании при таком подходе просто не находится места[4].

Несмотря на вызовы постмодернистской теории, историки, однако, не отказались от попыток узнать о людях других эпох с помощью автобиографических свидетельств. Они стали задавать им новые вопросы и искать новые подходы к их осмыслению. В частности, для многих из них стало очевидным, что говорить об автобиографии как историческом источнике вообще нецелесообразно ни с теоретической, ни с практической точек зрения. Историк имеет дело не с абстрактными категориями, а со вполне конкретными текстами и группами текстов, которые хотя и имеют общие формальные признаки, принципиально различаются по своему месту и роли в той или иной культуре.

Классификации автобиографий. Опыты классификации автобиографических источников (часто как составной части более широкой категории мемуарно-автобиографических документов) имеют давнюю историю. Первые попытки выделить их в особую группу начались  одновременно с появлением и утверждением самого термина «автобиография». Уже И.Г. Гердер проводил различия между «автобиографией» как наиболее полным и обстоятельным изображением автором своей жизни и «исповедью» как изображением лишь одной ее стороны или отдельного момента. Столетие спустя научное обоснование различий между автобиографией и смежными видами источников предложил немецкий историк Ф. Бецольд. Если мемуары, считал он, «содержат сведения о внешней стороне деятельности авторов, их участии в общественной жизни, об их знаменитых современниках», то автобиография «имеет дело прежде всего с внутренним развитием личности…, она не только обращена назад к прожитой жизни, но одновременно и по преимуществу освещает историю внутренней жизни»[5]. Оригинальную всеобъемлющую классификацию европейских автобиографий предложила в начале прошлого века А. Бурр, рассматривавшая автобиографические тексты как некое смысловое единство. В книге «Автобиография: Критическое и сравнительное исследование»[6] на основе анализа 260 сочинений, созданных от античности до начала XX в., она проследила связи между автобиографиями и национальностью авторов, их профессиональными занятиями, религиозной и половой принадлежностью, степенью их «памятливости», типами нервной деятельности и т.д. В итоге Бурр выделила в истории автобиографии три великих архетипа: «Записки» Цезаря, «Исповедь» Августина и «Исповедь» Руссо, каждый из которых определил специфическое направление в развитии автобиографической интроспекции. Систематизация автобиографий, предложенная  А. Бурр, впрочем, оказалась невостребованной в XX в. Историки выступали за более внимательное отношение к их культурному своеобразию, предпочитая говорить не об автобиографии вообще, а об автобиографиях, написанных на том или ином языке, принадлежащих той или иной конкретной эпохе, созданных представителями той или иной социальной группы, и т.д.

В российском историческом источниковедении имеющиеся классификации автобиографии соотносятся с мемуаристикой XVIII – начала XX вв. Большую роль в ее изучении сыграла публикация библиографического исследования П.А. Зайончковского «История дореволюционной России в дневниках и воспоминаниях»[7], а также серия фундаментальных работ А.Г. Тартаковского 1980-х – 1990-х гг.[8] Тартаковским была подробно прослежена история изучения мемуаров в России, исследован генезис мемуарного жанра и его развитие. Особое значение в его анализе придается культурно-историческому статусу мемуаристики в русском общественном сознании XIX в. и его изменениям.

Господствующим в отечественном источниковедении является положение о том, что в России на рубеже XVII-XVIII вв. «происходят кардинальные изменения в характере исторических источников, в видовой структуре их комплекса». Эти изменения обычно связывают «со становлением самосознания человеческой личности, выделением человека из окружающей его социальной среды, осознанием исторической изменчивости этой социальной среды»[9]. Именно в этот период появляется мемуаристика, в том числе автобиографическая.

Автобиография в истории. Основные тексты. В историографии различают большие группы автобиографий по их принадлежности к эпохам мировой истории (Античность, Средние века, Возрождение/раннее Новое время, Новейшее время). Причем историки обычно обращают особое внимание на ранние тексты – автобиографии Новейшего времени чаще всего являются предметом исследования литературоведов.

От Античности сохранилось немного личных свидетельств, которые относят к автобиографиям. Впрочем, некоторые исследователи считают, что античность «разработала ряд в высшей степени существенных автобиографических и биографических форм», оказавших громадное влияние на их последующее развитие (М.М. Бахтин). Историки обнаруживают автобиографическое содержание в диалогах Платона (428/427 до н.э. – 348/347 до н.э.) «Апология Сократа» и «Федон», речи Antidosis Исократа (436 до н.э. – 338 до н.э.), предисловиях к своим сочинениям Цицерона (106 до н.э. – 43 до н.э.), «Записках» Цезаря (100 или 102 до н.э. – 44 до н.э)  и Галена (129 – ок. 200), стихотворных иронических сочинения Горация (65 до н.э. – 8 до н.э.), Овидия (43 до н.э. – 17 н.э.), Проперция (50 до н.э. – ок. 16 до н.э.), письмах Цицерона к Аттику и его же диалоге «Гортензий», «Размышлениях» Марка Аврелия (121-180).

Феномен автобиографии в средневековой культуре связывают со становлением христианского персонализма. Христианство поставило человека в новую экзистенциальную ситуацию: памятуя о достижении вечного блаженства, он должен был постоянно обращаться к собственному Я, соизмеряя свои дела и помыслы с евангельскими заповедями. Первой и наиболее известной христианской автобиографией считают написанную в форме богословского трактата «Исповедь» Св. Августина (354–430). Средневековой автобиографией называют также некоторые визионерско-назидательные сочинения – «Извлечения из исповедального диалога» Ратхера Веронского (ок. 890–974), «Книгу видений» и «Книгу наставлений» Отлоха Санкт-Эммерамского (ок. 1010 – после 1067); хроники – «О делах в период его управления» аббата Сен-Дени Сугерия (1088–1051), «Монодии» Гвиберта Ножанского (1053–1121), «Хронику» Салимбене да Парма (1221–1287); письма – «История моих бедствий» Петра Абеляра (1079–1142).

Количество автобиографий, относящихся к эпохе Возрождения и раннего Нового времени значительно больше. В XIV–XVI вв. в ренессансной Италии появляется целая серия текстов, в которых гуманисты, художники, ученые рассказывают о своей жизни: «Письмо к потомкам» и диалог «Моя тайна» Франческо Петрарки (1304-1370), «Счет жизни» Джованни Конверсини да Равенна (1343-1408), «Записки» папы Пия II (в миру Энеа Сильвио Пикколомини, 1405-1464), «Жизнеописание» Леона Баттисты Альберти (1414-1472), «Жизнь» Бенвенуто Челлини (1500-1571), «О моей жизни» Джероламо Кардано (1501-1576). Одновременно итальянскими купцами и «деловыми людьми» создаются автобиографические свидетельства, связанные с традицией ведения деловых записей –«записок для памяти», «домашних хроник», расчетных книг «не для чужих глаз», дневников (Донато Веллути, Горо Дати, Джованни Морелли, Бонаккорсо Питти). В XVI-XVII вв. складываются направления духовной автобиографии («Книга жизни» Тересы Авильской, 1515-1582; «Рассказ паломника о своей жизни» Игнасио Лойолы), протестантской автобиографии («Рассказы о жизни» Варфоломея Састрова, 1520-1603; «Жизнь» Якоба Андреэ, 1528-1590; «История жизни» Джеймса Мелвилла, 1556-1614), автобиографии писателей и ученых («Опыты» Мишеля Монтеня, 1533-1592, «Жизнь» Джамбаттисты Вико, 1668-1744).

Понятие автобиографии Нового времени часто соотносят с утверждением новоевропейской  индивидуалистической культуры в XVIII-XX вв. Ее наиболее выразительным образцом является «Исповедь» Жан-Жака Руссо (1672-1747),  в которой автор заявляет о себе как о творении единственном и неповторимом: «Я один... Я создан иначе, чем кто-либо из виденных мною; ...я не похож ни на кого на свете». Появление такого нового самовосприятия связывают с произошедшей в эпоху Просвещения интимизацией внутреннего мира индивида и рождением представлений о существовании в человеке некоего скрытого ядра, его подлинного Я.

Из русских автобиографических свидетельств XII-XVII вв. чаще других называются «Поучение» Владимира Мономаха (1053-1125), «Первое послание Андрею Курбскому» Ивана IV (1530-1584), «Повесть о житии» Мартирия Зеленецкого (?-1603), «Сказание об Анзерском ските» Елеазара Анзерского (? – 1656), «Записка» Епифания Соловецкого (? – 1682), и особенно «Житие» Аввакума (1620/1621-1682). Автобиографизмом отмечены также и другие сочинения, относящиеся к различным жанрам древнерусской литературы: жития (рассказ монаха Германа в «Житии» Филиппа Ирапского), «Слово»/«Моление» Даниила Заточника, «Челобитная» Ивана Пересветова, «Повесть» Ивана Федорова, «Хожение за три моря» Афанасия Никитина,  духовные завещания Лазаря Муромского и митрополита Фотия.

Традиция написания светских мемуарно-автобиографических сочинений в России начинает складываться с петровских времен, из них наиболее известны жизнеописание Бориса Ивановича Куракина, имеющее итальянское заглавие Vita del Principe Boris Koribut-Kourakin del familii de Polonia et Litvania (составлено в 1705-1709 гг.) и пространная «Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные самим им для своих потомков» (записки велись с 1789 по 1816 гг.).

Обобщающие труды по истории автобиографии. На протяжении нескольких десятилетий XX в. магистральная линия осмысления феномена автобиографии историками культуры определялась многотомной «Историей автобиографии» Г. Миша[10], вдохновленной дильтеевским пониманием задач историографии. Она и сегодня остается главным путеводителем по сотням автобиографических свидетельств, созданных на протяжении трех тысячелетий (начиная с Древнего Египта и заканчивая Европой Нового времени). Понятие автобиография трактуется в труде Миша предельно широко, как явление, в той или иной форме присущее любой эпохе. Главным предметом своего исследования ученый видит, собственно, не автобиографию как историческое источник определенного типа, а великий общечеловеческий процесс становления индивидуалистической личности, нашедший наиболее полное и яркое выражение в западном мире.

Вслед за Дильтеем, Миш признает исключительную важность автобиографии как «высшей и наиболее содержательной формы, в которой нам является осознание человеком его жизни». В этом смысле история автобиографии является главным свидетельством развития самосознания (Selbstbewusstsein). Это самосознание приобретает различные формы в соответствии с той или иной эпохой, той или иной конкретной личностью и ситуацией, в которой эта личность находится. Т.о. история автобиографии является свидетельством изменений в структуре индивидуального самосознания от одной эпохи к другой.

  Выстраивая общую картину изменений форм автобиографических сочинений (и, соответственно, лежащих в их основе «структур индивидуальностей»), Миш использует модель «открытия человека» Якоба Буркхардта, однако связывает это «открытие» не только с итальянским Ренессансом XIV-XVI вв. По Мишу, оно не является одномоментным эпизодом европейской истории. Помимо Ренессанса нечто подобное, хотя и менее значительное по своим последствиям, происходило и в двух других более ранних культурах: библейской и античной.

Главное место в труде Миша отведено европейским автобиографиям Средних веков и, отчасти, раннего Нового времени (Bd. II – IV). Анализируя средневековые автобиографические рассказы, созданные после великой «Исповеди» Августина, Миш отмечает «несобранность» изображенной в них человеческой личности, ее «центробежный» характер, обилие биографических штампов, которыми пользуются авторы. Радикальные изменения в направлении индивидуализации этих описаний, по его мнению, происходят лишь в ренессансную эпоху, начиная с Петрарки. Проследить их в полной мере Мишу, однако, не удалось: его грандиозная работа, имевшая цель довести исследование до XIX в., осталась незавершенной.

Исследование истории европейской автобиографии К. Вейнтрауба «Роль индивида: личность и обстоятельства в автобиографии»[11], как и труд Миша, исходит из того, что автобиография является основным источником, позволяющим проследить историю самосознания европейского индивида. Человеческая индивидуальность, считает Вейнтрауб, существовал всегда, однако в один прекрасный момент – в эпоху Возрождения –  она открыто заявила о себе, а затем в результате серии трансформаций к началу XIX в. превратилась в современную личность. Свою задачу изучения автобиографических сочинений он, соответственно, видит в том, чтобы «проследить постепенное появление некоторых наиболее важных факторов», способствовавших рождению современной концепции Я, т.е. веры человека в то, что «он является неповторимой индивидуальностью, чья жизненная задача состоит в том, чтобы быть самим собой»[12].

В результате анализа автобиографических текстов (от Античности до XIX в.) общая картина развития индивидуального самосознания у Вейнтрауба получается примерно такая же, как и у Миша: в Средние века индивидуальное я человека не имело возможности развития, однако в это время была подготовлена почва, в которой она смогла позднее расцвести. Некоторые из важных черт современной индивидуалистической личности выходят на передний план в эпоху Ренессанса, однако полностью она формируется только во времена Гете. И так же, как и Миш, Вейнтрауб, демонстрирует подход, характерный для «классического» мышления историка культуры: он «опрокидывает» современные концепты «индивида», «личности», «Я» в прошлое, стремясь разыскать их истоки в автобиографических текстах.

Монография М. Масуха «Происхождение индивидуалистического Я. Автобиография и самоидентичность в Англии, 1591-1791»[13], менее амбициозна по хронологическому охвату автобиографических свидетельств, однако в гораздо большей степени фундирована теоретически. Автор определяет ее задачу как изучение «предыстории современной автобиографической практики» и одновременно «описание истоков индивидуалистической личности»[14]. Он исходит из того, что самоидентификация – необходимая составляющая человеческого существования. При всем многообразии ее форм, она является транскультурным и трансисторическим феноменом, поскольку выступает основой общения индивидов в мире. И несмотря на разнообразие форм, можно говорить об общих категориях или эпистемах самоидентификации, соответствующих определенным социальным и культурным контекстам. То, что в первую очередь интересует исследователя, – это способы, с помощью которых в Англии рубежа Нового времени эти самоидентификации объективировались в «автобиографии». При этом автобиография понимается как социальная практика, «поле значения», в котором в разное время превалируют те или иные дискурсивные традиции. Подчеркивая теоретическую сложность анализа автобиографии, Масух все же продолжает оставаться убежденным сторонником идеи первостепенной важности ее изучения для современных гуманитарных наук.

Теоретические основания изучения автобиографии. Последние десятилетия XX в. отмечены ростом внимания к теоретическим проблемам автобиографии. В 1975 г. французским историком и теоретиком литературы Ф. Леженом было предложено формальное определение, получившее широкую известность. Согласно ему автобиография – это «ретроспективное повествование в прозе, которое ведет какой-нибудь реальный человек о своем собственном бытии, с особым акцентом на своей индивидуальной жизни, в частности, на истории своей личности»[15]. Это определение впоследствии не раз подвергалось критике, в том числе и самим его создателем. Особенно серьезные возражения вызывала та его часть, в которой говорилось о «реальном человеке» и об описании им «своего собственного бытия», поскольку эти понятия подразумевают, что автобиография является точным изображением «подлинной», «объективной» жизни писателя или, по крайней мере, допускает возможность такого изображения. Критические замечания вызвал и «западноцентризм» позиции Лежена (он формализовал понятие автобиографии основываясь исключительно на западноевропейских текстах), и то, что он не рассматривал тексты, созданные до Нового времени. Вопрос о том, какой статус и какие очертания имеет автобиография в традиционалистских культурах, не знакомых с понятием индивидуалистического Я, им полностью игнорируется.

Несмотря на критику, вклад французского исследователя в изучение автобиографии оказался чрезвычайно востребованным в истории и других гуманитарных дисциплинах. Эта востребованность оказалась связанной, в частности, с переносом Леженом акцента внимания с автора автобиографии на ее читателя. Разработанное им понятие «автобиографического соглашения» предполагало активное участие читателя, от которого напрямую зависят автобиографические смыслы. Такое понимание автобиографии позволяло уйти от определения авторского намерения – задачи, по мнению Лежена, неразрешимой в принципе. Помимо смены исследовательской перспективы (от автора к читателю), важным вкладом французского ученого стала трактовка автобиографии как явления, прочно укорененного в социальной практике.

Оппонентом Лежена в 70-е гг. выступил другой французский ученый, Ж. Гюсдоф, предложивший рассматривать автобиографию не как литературный жанр, а как феномен истории европейской культуры. Им была опубликована программная статья «Условия и границы автобиографии» и ряд работ[16], обосновывающих концепт исторической изменчивости автобиографизма. Гюсдорф утверждал, что подход Г. Миша, предполагающий, что  феномен автобиографии вечен и вездесущ, является иллюзией. Рождение автобиографии исторически и культурно обусловлено и связано с появлением в цивилизации западного типа определенного способа восприятия индивидом собственной жизни – осознания ее единичности. Это особое индивидуальное восприятие собственного Я Гюсдорф связывает с коперникианской революцией, изобретением венецианского зеркала и христианской традицией самоанализа. Гюсдорф категорически выступил против утверждения Лежена о том, что «автобиография» как жанр в европейских литературах – явление Нового времени. По его мнению, такой взгляд фактически заставляет игнорировать рассказы о себе людей Средневековья и эпохи Возрождения.

Еще один активный участник дискуссий 1970-х, Дж. Олни, акцентировал внимание на трудности и даже невозможности создания удовлетворительного определения автобиографии: «автобиография как предмет исследования производит больше вопросов, чем ответов, гораздо больше сомнений (включая даже само существование предмета), чем определенностей»[17]. Он предлагал отказаться от жанровых дефиниций и понимать автобиографический текст как динамическое единство трех составляющих: autos (Я), bios (жизнь), and graphè (письмо).

Новое поколение исследователей 1980-х – 1990-х годов под влиянием постструктуралистских идей окончательно порвало со многими основополагающим принципами традиционного осмысления автобиографии, включая само понятие авторского Я как некоей реальности, существующей вне языковых конструкций. В контексте «лингвистического поворота» автобиографический нарратив превратился в первую очередь в словесный артефакт, необоснованно претендующий на то, чтобы отразить подлинную жизнь автора. В постструктуралистской перспективе он мыслится преимущественно как результат прочтения языковых и литературных конвенций, а не как результат «письма» в смысле индивидуальной креативной деятельности. Из декларации о «смерти автора» логично следовала декларация о «конце автобиографии»[18].

Одной из важнейших и наиболее спорных проблем в новейших дискуссиях  стала проблема автобиографического субъекта. Во второй половине XX в. открытия лингвистики, антропологии и других наук как никогда раньше остро поставили под вопрос его цельность. На первый план выдвинулась необходимость проведения отчетливых различий между «автором», «писателем», «пишущим», «рассказчиком» и «главным героем». Кроме того, стало очевидным, что отношения между автобиографическим рассказом и «исторической действительностью» достаточно проблематичны: конструкция автобиографического нарратива определяется не только (а порой и не столько) событиями, происшедшими в действительности, но и языковыми нормами и жанровыми канонами. Сторонники крайней точки зрения в этих дискуссиях утверждали: поскольку структурирование субъективности как раз и происходит в процессе производства автобиографических смыслов, искать автобиографического субъекта (автора, рассказчика, главного героя) вне пределов автобиографического текста бесперспективно. «Мы считаем, что жизнь производит автобиографию наподобие действия, производящего его следствие, но не можем ли мы допустить, с той же степенью достоверности, что автобиографический проект может сам произвести и определить жизнь?» – задает вопрос П. де Манн, звучащий в его постановке явно риторически[19].

Новые перспективы изучения автобиографии. Несмотря на значительную долю скептицизма по поводу возможностей автобиографии как исторического свидетельства, в современной историографии наблюдается заметное оживление интереса к ней и другим документам личного характера. Этот интерес связывают с такими общими эпистемологическими переменами, как культурный и лингвистический «повороты», возврат историографии к истории событий после десятилетий доминирования в ней истории структур, растущая влиятельность микроистории. Примечательной чертой этого нового обращения к автобиографии является изменение предмета исследовательского внимания: если раньше историки изучали преимущественно свидетельства «великих людей» и «вершины» автобиографического жанра, то теперь они стали больше обращаться к малоизвестным текстам и массовому производству мемуарно-автобиографической «продукции».

Сегодняшняя историографическая ситуация характеризуется ростом числа исследований автобиографических документов, складыванием отдельных направлений, основанных на их изучении (история чтения, история сновидений и др.), созданием в ряде европейских стран (Нидерландах, Германии, Швейцарии, Франции, Италии) коллективов исследователей, собирающих, публикующих и интерпретирующих документы личного характера в рамках национальных и международных проектов.

Одной из особенностей сегодняшнего изучения автобиографии является стремление историков к обновлению и уточнению терминологического аппарата[20]. Если раньше ими использовались принятые в литературоведении обозначения жанров: «автобиографии», «мемуары», «дневники» и др., то в 1980-е – 1990-е гг. они начинают вводить новые понятия: «эгодокументы» (egodocuments), «свидетельства о себе» (Selbstzeugnissen), «жизнеописания» (life-writings), «сочинения о своей душе» (les écrits du for privé). Наибольшее распространение в это время получает впервые появившееся в Нидерландах еще в середине 1950-х гг. понятие «эгодокумент». По мысли его создателя Ж. Прессера, эгодокумент включает в себя четыре основных типа личных свидетельств: автобиографии, мемуары, дневники, письма личного содержания. В самом широком смысле эгодокументы – это «те исторические источники, в которых исследователь сталкивается с “я” – или иногда (Цезарь, Генри Адамс) “он” – как с одновременно пишущим и присутствующим в тексте субъектом описания»[21].

Современное состояние исследований автобиографий характеризует также отказ от прежних прогрессистских перспектив их анализа, основанных на траекториях «происхождения» или «развития», и, соответственно, от «больших историй» в духе Миша или Вейнтрауба. Идея «развития индивидуальности», долгое время имплицитно или эксплицитно лежавшая в основе такого рода историй, все чаще подвергается критике, как и само наличие связи между «историей индивидуализма» и «историей автобиографии», долгое время считавшейся бесспорной.

Еще одной важной чертой современных подходов к изучению автобиографии является отказ от традиционного взгляда на нее как на продукт исключительно западной цивилизации. Постколониальные исследования, а также обнаружение учеными множества выразительных свидетельств личного характера в арабской, японской, византийской и др. письменных традициях[22], показали ограниченность западоцентристской перспективы. Модель «линейного» развития автобиографии, у истоков которой лежат западноевропейские тексты эпохи Возрождения (варианты – «Исповедь» Августина, «протестантская автобиография» или «Исповедь» Руссо), в этих условиях становится непригодной для разностороннего осмысления всего многообразия личных свидетельств. Некоторые современные исследователи все чаще настаивают на необходимости рассмотрения автобиографий как специфических социальных и культурных практик, существующих в конкретных исторических контекстах. Одновременно они ищут пути их «транскультурного» изучения, в частности, используя такую универсальную категорию как «пространство»[23]. Рассмотрение автобиографических свидетельств через призму пространства, по мнению немецких исследователей, дает возможность увидеть, как индивидуальная жизнь человека превращалась в письменный рассказ о себе в разные эпохи, в разных культурах и в разных частях мира.

При всем разнообразии существующих теоретико-методологических подходов, современные исследователи довольно единодушны во мнении, что раскрытие исторического богатства автобиографических текстов возможно только в рамках междисциплинарных исследований, реализующих методы исторической антропологии, микроистории, нарратологии, исторической герменевтики, компаративистики, гендерного анализа.

 



[1] Работа выполнена в рамках индивидуального исследовательского проекта № 09-01-0017 «История от первого лица: изучение личных свидетельств в современной зарубежной историографии» при поддержке Программы «Научный фонд ГУ-ВШЭ».

[2] См.: Хубач В. Биография и автобиография: проблема источника и изложения. М., 1970.

[3] Pascal R. Design and Truth in Autobiography. L., 1960.

[4] См. подробнее: Зарецкий Ю.П. Теория литературных жанров и некоторые вопросы исторического изучения автобиографических текстов // Новый образ исторической науки в век глобализации и информатизации. М.: ИВИ РАН, 2005. С. 159-173.

[5] Цит по: Хубач В. Биография и автобиография. С. 5.

[6] Burr A. R. The Autobiography: A Critical and Comparative Study. Boston; NY, 1909.

[7] История дореволюционной России в дневниках и воспоминаниях. Аннотированный указатель книг и публикаций в журналах / Ред. П.А. Зайончковский. В 5-ти тт. М., 1976-1989.

[8] Тартаковский А. Г. 1812 год и русская мемуаристика: Опыт источниковедческого изучения. М., 1980; Он же. Русская мемуаристика XVIII – перв. пол. XIX в.: От рукописи к книге. М., 1991; Он же. Русская мемуаристика и историческое сознание XIX века. М., 1997.

[9] Румянцева М.Ф. Компаративное источниковедение // Источниковедение и компаративный метод в гуманитарном знании. Тезисы докладов и сообщений научной конференции. Москва, 29-31 января 1996 г. – http://liber.rsuh.ru/Conf/Comparative/rumianceva.htm.

[10] Misch G. Geschichte der Autobiographie. Leipzig, 1907 – Frankfurt/M. 1969. 4 Bde.

[11] Weintraub K.J. The Value of the Individual: Self and Circumstance in Autobiography. Chicago, 1978.

[12] Ibid. P. 74.

[13] Mascuch M. Origins of the Individualist Self: Autobiography and Self-Identity in England, 1591–1791. Stanford, 1996.

[14] Ibid. P. 23.

[15] Lejeune Ph. Le pacte autobiographique. Paris, 1975. P. 14.

[16] Gusdorf G. Conditions and Limits of Autobiography // Autobiography: Essays Theoretical and Critical / Ed. by J. Olney. Princeton, 1980. P. 28-48; Idem. De l’autobiographie initiatique a l’autobiographie genre litteraire // Revue d’Histoire litteraire de la France. 1975. No 6; Idem. Auto-bio-graphie. Paris, 1991.

[17] Olney J. Autobiography and the Cultural Moment // Autobiography: Essays Theoretical and Critical / Ed. J. Olney. Princeton, 1980. P. 3.

[18] Sprinker M. Fictions of the Self: The End of Autobiography // Autobiography: Essays Theoretical and Critical / Ed. by J.Olney. Princeton, 1980. P. 321-342.

[19]  Man P. de. Autobiography as De-facement / Modern Language Notes 1979. Vol. 94. P. 920.

[20] См. подробнее: Зарецкий Ю.П. Свидетельства о себе: новые исследования голландских историков // Социальная история. Ежегодник. 2008. СПб., 2008. С. 329-340.

[21] Цит. по: Dekker R.M. Jacques Presser’s heritage. Egodocuments in the study of history // Memoria y Civilización. Anuario de Historia. 2002. No 5. P. 14.

[22] Interpreting the Self: autobiography in the Arabic literary tradition / Ed. D. Reynolds. Berkeley, 2001; Shoichi S., Craig T.  The Autobiography in Japan // Journal of Japanese Studies. 1985. Vol. 11, No. 2. P. 357-368; Hinterberger M. Autobiographische Traditionen in Byzanz. Wien, 1999.

[23] Räume des Selbst. Selbstzeugnisforschung transkulturell / Hg. Andreas Bähr, Peter Burschel, Gabriele Jancke. Köln; Weimar; Wien: Böhlau, 2007.